Андрей Ханжин. Гнев и Любовь.

11.09.2012

ГНЕВ И ЛЮБОВЬ

Это мой океан. Я, рожденный в холодных теченьях,
Ледниковою рыбой стою у парадного входа
В саркофаг бытия, где из всех вариантов прочтений
Книги Жизни - мне врежутся в память лишь детские годы.

Отслоятся листами стихи, словно мертвая кожа
Древних ящеров, бивших хвостами в станок Гуттенберга.
И когда я взлечу, то пойму, что полет не возможен
Из-за крайней полярности рвущихся в сердце энергий.

И когда я качнусь, уцепившись ногтями за вечер,
Утянув за собой небосвода измятую простынь,
Мне откроется пропасть бессмысленных дел человечьих,
Словно вклеенный в книгу Иова аляпистый постер.

Будет гнев - затаившийся блеск восклицательных знаков,
Превращенных в штыки для ведения ближнего боя.
И на выставке язв в галереях тифозных бараков
Победит расписавший вселенную собственной кровью.

Это мой океан, я оставлю ему завещанье
В золотой чешуе новорожденной дочери-рыбы.
Но пока я стою у парадного входа с вещами
И смотрю, как ушедшие первыми встретили гибель.

Это древнегерманское племя сикамбров на Рейне,
Истребленное метлами дворников Римского папы,
Вдохновило безумием гений разумного Гейне
На зачатие мира в лицейской тетради арапа.

Это он, синеглазый цветок абиссинских эмиров,
Выткал русскую библию вязью посмертных видений.
И апостол его - тот, которого выбил Мартынов,
И его откровение - вспоротый в морге Есенин.

Там ли мой океан? Мне хотелось бы жить в Кишинёве,
Под зеленою лампой, шутя, сочинять эпиграммы
На вульгарных богов, чьи богини торгуют любовью
Возле пьяцца Сан-Марко, где в обморок падают фавны.

Там ли тина моя, там ли гнезда бирманских рубинов,
Что - как все неживое - явились от кончиков пальцев
Обреченных поэтов, замысливших явку с повинной
Приучить к адюльтеру с отчаянным воплем скитальца.

Но опять победит расписавший вселенную матом.
Станут гнев и любовь просто кадрами камеры Кодак.
И по вечности слов сиротливо протащится атом,
Превращающий пьяную кровь в минеральную воду.

Если в этой воде суждено мне открыть океаны
Беспредельной любви и вулканы кипящего гнева,
Я готов умереть у парадного входа в нирвану,
Чтобы с первым похмельным стаканом вернуться на землю.

И взлететь, и опять осознать, что полет не искусство,
А прыжок из окна - драматурга почетное хобби,
Выстрел в собственный глаз, обостряющий прочие чувства,
О которых мы ведали, плавая в женской утробе.

И качнуть элерон плавника, уповая на ветер,
На мгновение гневом замедлить период паденья,
И увидеть - за миг до того - наступление смерти
От любви - в череде незамеченных жизнью рождений.