Ко дню рождения Ю.Н.Рерих

11.09.2012

Это цитата сообщения Надежда_ФФ Оригинальное сообщениеКо дню рождения Ю.Н.Рерих

14_1 (355x328, 44Kb)
— Леопольд Романович, расскажите нам, пожалуйста, о Ваших встречах с Юрием Николаевичем Рерихом.

— Встреч было не много, но впечатлений очень много, а размышлений еще больше. Если мы хотим понять облик Юрия Николаевича Рериха, то должны знать, что это не так просто сделать. Это не просто знание каких-то фактов биографии, каких-то моментов его жизни, деятельности, выступлений и т.д. Мы сами должны как бы подняться сознанием до того уровня, на котором жил он. Это можно сравнить с альпинизмом. Например, мы можем читать о горных вершинах массу книг, можем слушать, как другие рассказывают об этом. Но если мы сами не дышали горным воздухом, не стояли на вершине, не видели перед собой этой прелести, которая есть, мы не сможем это понять в полной мере. Вот так он жил миром Духа.

Он осуществил то, о чем говорил его отец, Николай Констан­тинович: «Идти под знаменем духа», — он этим дышал. Встреча с ним, контакт с ним были счастьем, это было нечто удивитель­ное, незабываемое, но как это объяснить, как это понять... Надо самому подняться до того уровня, когда человек внутри счастлив, счастлив от того, что он живет не на уровне интеллекта, или эмоций, или каких-то методологических знаний, систем и т. д., в которых можно запутаться и потеряться, а когда он перед единым, цельным, вечным и прекрасным. Контакт с ним был незабываем и прекрасен. Я могу сказать, что более прекрасного человека на Земле я не встретил.

Юрий Николаевич Рерих в 1957-60гг. в Москве. (271x420, 22Kb)
Что я могу рассказать конкретно о встречах с ним?
Встреча состоялась в 1957-м году, когда Юрий Николаевич только что приехал в Советский Союз. Известно, что он добивался визы и после первой поездки Хрущева в Индию он, наконец, осуществил свою мечту вернуться. Мы с Илзе Рихардовной были в Москве,потом приехали Гунта Рихардовна и Рихард Яковлевич Рудзитис, который раньше не видел Юрия Николаевича, но переписывался с ним. И вот, Гунта Рихардовна, Рихард Яковлевич и я пришли к Юрию Николаевичу. Мы теперь много рассуждаем о духовном взгляде, о восточном взгляде и т.д. И вот — самая первая встреча в квартире на Ленинских горах. Мы заходим, и впускает нас женщина, для нас пока незнакомая. И вдруг я чувствую, что меня кто-то видит, притом видит полностью, насквозь, все, что со мной было, все, что будет и какой я есть на самом деле. Надо сказать, чувство не очень приятное. Я всполошился, посмотрел и совсем не понял, кто на меня смотрит. Я только видел человека небольшого роста, видел глаза, и глаза, которые все во мне видели. Но это был только миг. Это мгновение, кратчайшее мгновение. Тут же взгляд изменился, он подошел, мы поздоро­вались, познакомились. И только тогда я понял, что это действительно был Юрий Николаевич. А по своей наивности я почему-то представлял, что великий человек должен быть вели­кого роста.

И вот, если мы говорим о земном Учителе, то мне кажется, что земным Учителем может быть только тот, кто видит все прошлое и все будущее человека, который к нему подходит. Конечно, Юрий Николаевич обладал этим, но эти свойства совершенно не были заметны постороннему глазу, то есть можно было этого взгляда и не заметить, а потом встреча проходила как обычно, как интеллектуальная, светская встреча: разговоры, беседы.

Он очень посоветовал мне поехать на Алтай. Для меня что Алтай, что Саяны, что Урал — все это было одно и то же, я жил в Риге, учился в Академии художеств. Он поинтересовался, где я учусь. Я ответил.
Он сказал: «Вот окончите и поезжайте на Алтай». Я улыбнулся, несколько, может быть, скептически. Он сидел за столом, пил чай. И повторил: «Нет, нет, я Вам серьезно советую, при случае не откажитесь поехать». Вот буквально его слова.

Вот это то, что вмещает и свободу выбора и все-таки указ: при случае не откажитесь поехать. Он сам хотел там жить, он интересовался Академгородком и сказал, что если бы там была кафедра востоковедения, он обязательно приехал бы сюда. Тогда, в конце 50-х годов, намечалось, построить научный городок между Барнаулом и Бийском, но это не состоялось.

Он осуществил то, о чем говорил его отец, Николай Констан­тинович: «Идти под знаменем духа», — он этим дышал. Встреча с ним, контакт с ним были счастьем, это было нечто удивитель­ное, незабываемое, но как это объяснить, как это понять... Надо самому подняться до того уровня, когда человек внутри счастлив, счастлив от того, что он живет не на уровне интеллекта, или эмоций, или каких-то методологических знаний, систем и т. д., в которых можно запутаться и потеряться, а когда он перед единым, цельным, вечным и прекрасным. Контакт с ним был незабываем и прекрасен. Я могу сказать, что более прекрасного человека на Земле я не встретил.

Он очень хотел жить именно на Алтае. Много рассказывал о том, как они были на Алтае, как с крестьянами общались. К сожалению, эти пленки, которые он снимал на Алтае, пропали во время наводнения в Монголии, не сохранились ни фотогра­фии, ни кинопленки. А поэтому нужно очень много рассказать.

Он был человеком, который вмещал в себе как бы все грани отношения к жизни. Разговаривая с ним, никогда не испытывал чувства, что перед тобой человек великих знаний, который был там, где никто не был, прошел такими тропами, где только можно мечтать пройти. Не было совершенно чувства, что я студент, молодой человек, малосведущий, а вот это человек, который стоит на сто голов выше тебя. Нет. Это был очень близкий человек. С другой стороны, когда касались других вопросов, например, какие сейчас работают Ашрамы, какие есть серьезные проблемы духовного плана, он говорил скороговоркой, и инте­ресно, что потом, когда мы с Гунтой Рихардовной сверяли то, что мы помнили и записали, оказалось, что один уловил что-то одно, другой другое... Это метод восточный, когда говорится без подчеркивания, и если
сознание готово, оно воспринимает, если сознание не готово, оно не воспринимает.

Он нам говорил, во время других встреч, что надо стараться рассматривать предмет, проблему, явление жизни по возможно­сти с разных точек зрения, тогда мы приближаемся больше к Истине. С научной точки зрения, и национальной, и исторической, социологической, психологической и т.д.

И все-таки сам он был выше этих точек зрения. Он был человеком, который не только обладал синтезом, так сказать, интеллектуального плана, скажем, как мыслитель, как эрудит, как полиглот и т.д., но совершенно свободно жил в этой стихии высокого разума, когда этот разум находится на уровне духовно­сти, и мне кажется, что Юрия Николаевича как ученого надо рассматривать с тем подходом к науке, каким подход был во времена Ренессанса. Например, у Джордано Бруно, у Галилея, потом у наших ученых российских, у Ломоносова. Если мы послушаем оды Ломоносова, мы можем
почувствовать, что для него наука была светлым познанием материи. Но, познавая
материю, ее прекрасные законы и этот физический мир, который основывается на
них, он был за то, чтобы точно познавать законы, чтобы не было никакой
партизанщины, никакого обре­ченного пути в науке, никакого форсирования знаний, никаких кратких курсов. Знания должны быть совершенно точные, фундаментальные, определенные, основанные на опыте, на зна­нии, притом на первоисточниках. Вот через точные знания и точность познавания реальности материи, какая она есть, он подходит к этапу восторга Божественности и вечной Беспредельности мироздания.

v09_10-un (295x400, 26Kb)

Юрий Николаевич не был кабинетным ученым, который пользуется трудами других и только пожинает плоды и, как это часто у нас бывает, и звания. Как мы знаем, когда он приехал в Союз, ему предложили присвоить степень доктора без защиты и кандидатской, и докторской диссертаций, потому что то, что он сделал, этого было уже достаточно вполне, но не в этих званиях дело. Дело в том, что таких ученых действительно мало...

Работал он много, совершенно не признавая никакой спешки, никакой халтуры. Если ему давали книгу или рукопись на рецензию, то он все читал, как положено, от начала и до конца. Читал быстро, и очень основательно работал, не жалея себя, не жалея здоровья, времени, он делал все на высшем уровне.

Он никогда не торопился сделать быстрее. Для него главное: не количество, а качество, самое высшее качество. У него на столе, когда он ушел из жизни, остались рукописи, которые он просматривал. Как мы знаем, «Дхаммападу» он успел просмот­реть, она вышла под его редакцией, одна из лучших книг в этой серии. Также он работал и в Институте Востоковедения.

Он был очень чутким, и эта чуткость, на мой взгляд, стоит выше таких способностей, как телепатия, передача и восприятие мыслей и т.д. Все эти способности, которые несомненно были, не выставлялись напоказ, но были направлены на то, чтобы помочь тем людям, которые с ним находились рядом.

Он был чужд той мысли, чтобы идеи Живой Этики, теософии проповедовать, зачитывать доклады, чтобы распространять эти идеи широко, в массы. Он считал, что важнее помочь духовно человеку, который с тобой рядом, с которым ты живешь. Ты, рядом находящийся, должен в себе самом открыть духовное начало, чтобы помочь ближнему, — и стать духовно счастливым.

На это были направлены и те его свойства, о которых я уже сказал. Помню такой случай. Я был студентом 2-го курса Академии художеств, не привык в светском обществе много общаться, сижу, заложил ноги за ножки стула, потом опомнился, что неприлично так сидеть и не успел убрать ноги, глянул, как же он сидит, а он уже успел свои ноги поставить точно так, как я поставил. Хотя ничего не говорил. Понимаете, он поймал мысль, что человек чувствует себя неудобно. Этого он не мог допустить, что человек чувствует себя в его присутствии неудоб­но, ущемленно. Нет, он должен чувствовать себя равным.

Прежде чем человек подымется нравственно, он должен верить в себя, он должен быть свободным. Юрий Николаевич был свободным человеком. Над ним не довлело ничто: ни учение, ни теория, ничего, потому что для него это учение было как плот, чтобы пересечь поток, потом этот плот можно оставить и идти дальше.

Он жил этим, и он был выше буквы. Вспомню такой эпизод. Была одна очень добрая женщина из Риги, она помогала убирать квартиру Богдановых, которым в большом городе трудно было жить, особенно стоять в очередях наших российских, они от этого были в ужасе, не могли этого видеть совершенно, они плакали, приходили домой и плакали: их в очереди отругали. Юрий Николаевич шел, стоял в этих очередях и потом нам рассказывал, как его тычут в спину: «Эй ты, старик, двигайся»,— его женщина какая-то подгоняла. В этих условиях он хотел, чтобы именно духовность, духовная работа воплощалась реально. Ни теориями, ни докладами, а реально — в самой жизни. Если ты рядом с ним находишься, ты должен иметь реальные результаты. Надо сказать, что результат действительно был.

unrerix_01 (224x249, 29Kb)
Взгляд его глаз был изумительный. Посмотрит, а глаза улыбаются, красивые темно-карие глаза с поволокой, темные ресницы, красивые брови, белый лоб. Глядя на него можно было представить его мать Елену Ивановну. И как он глянет на тебя, то глянет одновременно с очень красивой, поощряющей улыбкой,— эта улыбка неподражаема. Эта улыбка от того, что человек на самом деле живет в мире, где полное спокойствие, уверенность в будущем, где нет мелочевки, нет передряг наших, наших проблем, в которых мы иногда тонем, торопимся, а здесь именно Красота,
Любовь, Истина. Надо сказать, что действительно контакт с ним поднимал человека. Можно много об этом говорить.

— Леопольд Романович, к Юрию Николаевичу
приезжало много людей, спрашивали, как работать, как заниматься Учени­ем. Какие
советы он давал им на этом пути?

— Приезжало, кстати, не очень много. Задавал вопросы Рихард Яковлевич Рудзитис. Конкретный вопрос о духовном совершенствовании задавала Бируте Валушите из Литвы, из Каунаса. Что же он отвечал? Очень часто он отвечал так, как принято отвечать на Востоке, — улыбкой, своим личным воздействием. Мы знаем, например, что Елена Ивановна своего двоюродного брата Митусова просто однажды обняла, и после этого он почувствовал, что он духовно загорелся.

Духовный путь у каждого человека совершенно индивидуален. Он об этом не говорил, но его облик об этом говорил, то есть если мы поворачиваемся к правильному пути, выбор можно сделать в одно мгновенье. В одно мгновенье человек обращается к духовному пути. Идти по нему, может быть, придется очень долго, но выбор — в один момент. И в этот момент происходит зажжение духа. Это может быть встреча с духовным учителем; это счастье, если такое произошло, потому что от одного светильника можно зажечь массу светильников. Это происходит иногда без слов, просто ты в его присутствии был, ты почувствовал...

Например, такой случай был с Фосдик Зинаидой Григорьев­ной.
В Нью-Йорке открывалась первая выставка Николая Рериха. Там была Елена Ивановна и Николай Константинович Рерихи. Она посмотрела на них и увидела: какие прекрасные люди! И, сразу к ним потянулась. Она была пианистка, вообще ничего общего не имела с философскими исканиями, вдруг она загоре­лась, и все, этой встречи было достаточно. Понимаете, возжже­ние духа! Но это происходит с каждым человеком совершенно по-своему, у всех по-разному.

Если идет духовное руководство, оно идет индивидуально, не повторяясь. Руководить может только духовный человек или духовный учитель. И когда шла речь о самосовершенствовании, Юрий Николаевич, конечно, давал определенные советы. Их записала Бируте Валушите. Они не совсем точно записаны, он повторял это нам немножко в другой форме, но эти советы содержали как бы подготовительный этап, то есть интеллектуаль­ный, строительство колонн и вертикалей мыслей. Если мы каждое утро, каждое мгновенье вспоминаем какую-то истину, за которую мы должны держаться, то мы строим как бы колонну, а хаос, который все сносит, он образует неконкретные, волнооб­разные формы, но колонны должны стоять, укрепляться. И второе, что он советовал, что тоже подчеркивалось — оставлять каждый день время для молчания духа. Но какое это должно быть молчание? Это не просто так называемая внешняя медита­ция, когда человек скорее попадает под астральные или какие-то другие влияния.

Понимаете, надо иметь то мужество, которое было у Рерихов. Ведь если подумать: Николай Рерих — всемирно известный, гениальный художник, которому ничего не стоило жить в любой столице, писать свои прекрасные картины, жить совершенно обеспеченно, и ведь все они бросили и ушли на тропы, где их арестовывали, в них стреляли. Стреляли в Юрия Николаевича.
Юрий Николаевич сам рассказывал, что он в Монголии сидел в палатке за столом
при свечах и работал. И вдруг появляется у него. мысль: «Наклони голову». А он
человек очень четко мыслящий, он никогда не поддается эмоциональным воздействи­ям, импульсам, он все подвергает сознательной проверке. И еще мысль: «Нагни
голову». А потом как бы его с силой толкнули к столу, и в это время прозвучал
выстрел, и пуля пролетела сквозь палатку. Он быстро потушил свечу, но больше
ничего не было. Вышли смотреть, искать кто стрелял, но никого не нашли.
Понимаете, мысленное воздействие его охранило.

Рерихи двинулись по этому пути, понимаете, что это значит? Что для них ни собственная жизнь ничего не значила, ни авторитет, ни общественное мнение. Многие считали Николая Константиновича коммунистом, другие, в нашей стране, считали его
шпионом империализма, это не буду рассказывать, это слишком длинная история. Им важно было стоять перед Вечно­стью, перед Истиной, а то, как о них будут думать в мире, осудят ли их самые лучшие друзья или нет, им было не важно.

Нужно особенное бесстрашие — загореться духом.
Личность должна исчезнуть, должно исчезнуть все, что касается личности, Юрий
Николаевич этому не учил на словах, но сама биография и сам облик его говорили
об этом. Ведь он знал, ему Елена Ивановна сказала, и он знал из других источников, что возвращается в Россию на три года, не больше; что он уйдет из этой жизни, но ведь совершенно не торопился. Он имел силу улыбаться, смотреть с прекрасной улыбкой в глазах, совершенно спокойно работать над книгами, над трудами, без суеты. Это и есть восточный метод, ведь по сути не слова учат. А мы все хотим облегчить, все облечь в слова, в формулы, заучить и делать, но у нас не получается, дух не загорается.

Дух загорается от удара, когда камень о камень ударит, вылетает искра. Так вот, древние библейские отшельники камнем били себя в грудь, то есть пытались разжечь в себе то, что стоит выше личного.

И вся жизнь Юрия Николаевича — в этом горении.
Вдумайтесь, какая жертва. Приехал он сюда, в эти жуткие климатические условия,
в этот смог московский, в эти заседания. Он, кстати, жаловался, что курят на
заседаниях академики, что ему трудно выдержать. Он же болел, у него малокровие
появилось. И в конце концов он умер, и есть разные гипотезы, не буду об этом
говорить, от чего он умер. Может и насильственной смертью, понимаете?
То есть в жертву он принес себя. В жертву кому? Нам.
И вот в последних встречах с Рихардом Яковлевичем проскальзывала у него такая мысль, что задание выполнено. Какое задание? Вернуть имя отца России, провести выставку, издать хотя бы часть трудов отца и дать представление современной молодежи, что есть духовность, что есть духовный человек. Это громаднейшее знание и полный набор всех этиче­ских свойств: бесстрашие, радость, доверие, и кроме этого, то неуловимое, о чем, кстати, он не говорил.

Он не говорил, но его облик этому учил: бесстрашие встать перед собственным духом, перед Мирозданием, зажечься духом.
Это и есть, как я понимаю, путь Живой Этики. Надо действительно жить духом, не
читать про дух, не говорить и не докладывать о духе, и не пытаться вывести формулу духа, потому что не получится, потому что, где начинается дух, начинается Беспредельность, Вечность, микромир, Беспредельность микроми­ра, и там теряются наши три измерения. Тогда время было не очень спокойное, некоторые еще сидели в лагерях за имя Рериха. Он говорил так: «Собираться не надо, встречаться надо. Единение очень нужно». Это буквально его слова.Он считал, как и его мать Елена Ивановна, что духовное строительство происходит с глазу на глаз, в духовной беседе.

— Леопольд Романович, сейчас некоторые лекторы, проповед­ники, говорят что Живая Этика уже устарела, что появляются новье учения. Что говорил Юрий Николаевич об учении Живой Этики?

— Юрий Николаевич говорил совершенно недвусмысленно, что Агни-Йога дана для будущих столетий, по меньшей мере, для нескольких будущих столетий. Нового послания для человечест­ва, нового учения не будет. Человечество обязано воплотить в жизнь, каждый сам в себе, то, что уже дано. И дано несравненно больше, ведь много вообще неопубликованного.

Разные попытки новых учений или новых каких-то толкова­ний, комментариев, продолжений это может быть и неплохо, может это кому-то помогает, но это не Живая Этика, это не послание Махатм. Это он сказал совершенно ясно, и дано столько, что дай Бог, чтобы человечество в несколько столетий могло это усвоить. Ведь впервые слова Учителя записаны открытым текстом, записаны на русском языке, на котором мы читаем, и никогда, по сути дела, так не было, потому что учение Христа, учение Будды, учение Сократа записывали ученики. Так что все подобные рассуждения являются умалением и ничего общего с истиной не имеют, это Юрий Николаевич подчеркивал совершенно твердо.

Мы говорили, что Юрий Николаевич обладал удивительной чуткостью к человеку, но я наблюдал, как он может быть твердым, тверже любого. И так же твердо он сказал:
«Никаких новых учений, слишком много дано человечеству, пока все это не будет осуществлено, нового не появится».

Рудзите портрет Ю.Н.Р. (521x420, 56Kb)